«Весна, весна! Скажи, чего мне жалко?»: С. И. Фудель и духовные поиски Серебряного века

С.И. Фудель в 1921 г.Обращаясь к истокам своей жизни, Сергей Иосифович Фудель особо выделяет последние предреволюционные годы. «Многие из нас», — пишет он о себе и своих старших ровесниках, — «тогда были полны Блоком, его ночными предчувствиями истории». Особенно же Фудель подчеркивает предощущение какой-то жизненной полноты, выразившееся в стихах Блока:

Весна, весна, скажи, чего мне жалко?
Какой мечтой пылает голова?..1

Не только Сергей Фудель, но и многие его современники — при всем разнообразии их поисков — напряженно ищут «что-то живое». Такое состояние характерно не только для России Серебряного века. В те же годы австрийский поэт Гуго фон Гофмансталь так охарактеризовал эпоху «рубежа веков»:

«Мне кажется, что сущность нашего времени выражается в образе человека с книгой в руках, подобно тому как символом иных эпох была коленопреклоненная фигура молящегося».2

Дело не в том, поясняет он, что вместе со всеобщим образованием распространилось и чтение как форма досуга. Отличительной чертой времени Гофмансталь считает состояние поиска: люди самого разного положения «гонимы беспрестанной тоской, голодом, который ничем нельзя утолить». От книг требуют уже не сведений о мире, не развлечения и не забвения: «Люди тоскуют по чуду, которое соединило бы их жизнь с Жизнью с большой буквы, чтобы и по их жилам заструилась ее горячая кровь». Целостный, охватывающий все существо человека опыт ощутимого единства с миром — вот то чудо, которого ждут от поэта и его произведения. Не находя для себя пищи, люди читают лихорадочно, «постоянно перескакивая от одной книги к другой, редко на чем-то останавливаясь... Они и не могут остановиться, ведь они ищут из книги в книгу то, чего нельзя получить, усвоив содержание даже лучшей из тысячи книг».3

Именно таким погруженным в книги и искусство «золотоискателем»4, богоискателем, запомнился Фуделю его учитель и старший друг Сергей Николаевич Дурылин. «Читали мы тогда Тютчева, Блока, И. Анненского, “Три разговора” Соловьева и его стихи, Флоренского, Эрна, Эврипида, Розанова, каких-то ранних символистов, “Цветочки” Франциска Ассизского, “Древний патерик” и “Луг духовный”», — так Фудель вспоминает о совместном с Николаем Чернышевым и Сергеем Сидоровым чтении под руководством Дурылина.5 Книги не просто читают, ими живут: «Мы не читали Достоевского только потому, что жили вместе с ним, нося его всегда в себе и уже давно его прочитавши глазами...»

С.Н. ДурылинВремя близкого общения с С.Н. Дурылиным, 1917–1920 годы, Фудель особо выделял, когда восстанавливал историю своего внутреннего движения, как период критического осмысления имеющегося опыта и духовного поиска. Старший друг Фуделя жил в необычайном напряжении. С одной стороны — крайняя скудость и теснота, когда гостю приходилось спать «на полу на каком-то старом пальто», а еды не было и в помине: «он забывал о ней, да к тому какая могла быть еда в те голодные годы почти сорок лет назад? Я не знаю, чем питался С.Н. днем, но вечером он обычно ничего не ел, а выпивал только стакан или два вечно остывающего в забвении чая». С другой — необычайный творческий подъем и деятельность: «Писал он сразу множество работ. одновременно писались, или дописывались, или исправлялись рассказы, стихи, работа о древней иконе, о Лермонтове, о церковном соборе, путевые записки о поездке в Олонецкий край, какие-то заметки о Розанове и Леонтьеве и что-то еще…» Не нуждавшийся, казалось, в еде Дурылин самим образом своего существования свидетельствовал о том, что такое человек: корни его — «в ином духовном мире», и без опытного прикосновения к этой реальности ничто не может удовлетворить его тоску. Отсюда бессонные ночи, занятые долгими разговорами «о путях к Богу и от Бога», символом которых становится картина, висевшая в комнате Сергея Николаевича.

«Над кроватью висела одна-единственная картина, акварель, кажется, Машкова: Шатов провожает ночью Ставрогина. Это была бедная лестница двухэтажного провинциального дома, наверху на площадке стоит со свечой Шатов, а Ставрогин спускается в ночь. В этой небольшой акварели был весь “золотой век” русского богоискательства и его великая правда».6

Сценой, изображенной на картине, в «Бесах» Достоевского заканчивается ночной разговор двух героев, главное в котором для Фуделя — напряженное требование достоверного ответа на вопрос о Боге. Так, напоминая о разговоре Шатова и Ставрогина, Фудель дает понять, чего искал в то время он сам: достоверности. Говоря словами Достоевского, «чтобы уверовать в Бога, надо Бога».

Достоверность подразумевает опытное прикосновение к «иному миру»: он должен быть дан как очевидность и в то же время убедителен, чтобы его можно было принять как истину. Для С.Н. Дурылина среди источников такого опыта важное место занимает искусство: не случайно в его комнате-келье вместе лежат и «Свет Невечерний» С.Н. Булгакова, и «Кипарисовый ларец» Иннокентия Анненского, «и даже издание мистических темных рисунков Рувейра».7 Это не единственный источник; помимо него есть и поездки по Олонецкому краю с его стариной, народными говорами и ритуалами, лесами, допетровскими деревянными храми, и запомнившийся из детства «тихий звон к вечерне, зов, зовущий // Младенческую душу на побег»8, такой созвучный жизни Оптиной пустыни. Для Дурылина эти различные стихии, видимо, являлись разными гранями одной и той же реальности:

«Помню, как после долгого и восторженного рассказа об Оптиной, где он только что был, он стал говорить об опере “Русалка”. “Это истинное чудо!” — сказал он. Или вдруг после молчания, когда он, лежа на кровати, полузакрыв глаза, казалось, был весь в ином духовном мире, он начинал читать мне отрывки из его любимой вещи Клода Фарера “В чаду опиума”. Это не было дешевое любопытство зла, так как для него и здесь был “иной мир”».9

И.И. Левитан. Над вечным покоем. 1894

Для Сергея Фуделя искусство тоже играло не последнюю роль: оно, казалось, способно не только вобрать всю «теплоту земли», вместить самое дорогое и любимое, но и дать ответ на «последние вопросы». Главное же в нем, как и при личном общении, — это ощутимое прикосновение к подлинной жизни. Фудель описывает его как «огонь»: «от многих людей остался в их книгах или музыкальных созвучиях точно какой-то огонь под пеплом, обжигающий душу».10

Однако для Фуделя присутствовал и другой путь к «чуду» очевидности. Например, священник Павел Флоренский, личность и книги которого сильно повлияли на С.И. Фуделя, свидетельствует о церкви как возможности непосредственного прикосновения к Жизни и соединения с ней: «церковность — это ж и з н ь, особая, новая жизнь, данная человекам, но, подобно всякой жизни, недоступная рассудку».11 Для самого Сергея Фуделя подлинная Жизнь открывалась при личной встрече с людьми подвижнической жизни. Позднее он писал об одной из них: «огонь зарождается от огня», — и хотя эти слова сказаны об иеросхимонахе Алексие (Соловьеве)12, можно говорить о целом ряде людей и событий, которые сам Сергей Иосифович воспринимал как единую встречу с Церковью. «Поражала красота всего его облика», — пишет Фудель об отце Алексие, у которого бывал на исповеди во второй половине 1910-х годов, — «а главное — глаза, полные внимания и любви к человеку. Эта любовь покоряла и побеждала. Человек, подходящий к нему, погружался в нее, как в какое-то древнее лоно, как в стихию, непреодолимую для него, до сих пор еще ему неведомую и вожделенную».13

Говоря о «неведомой» и одновременно «вожделенной» стихии, автор «Воспоминаний» дает понять, что проверял увиденное. Оно «покоряло и побеждало» не в силу своего чудесного характера, но потому, что человек узнавал в нем то, что уже прежде знал и любил. Здесь и память о любви родителей, но в «любви старца <ощущалось> нечто еще более полное, еще более надежное и теплое, чем земная родительская любовь».14 Огненное переживание любви оказывается созвучно и детским воспоминаниям о поездках в Оптину пустынь, которые запомнились ощущением мира и радости, «детского благополучия», когда «все хорошо», — так уже во взрослом возрасте Фудель открывает онтологический источник того детского счастья. Важным оказывается и восприятие природы, «тепло» которой Сергей Иосифович так высоко ценит и в самых поздних своих произведениях. В Зосимовой пустыни он чувствует особенное единство с ней: «удивительно, как раскрывается человеку природа, когда она у церковных стен», — пишет Фудель, вспоминая «запах снегов среди елей и среди такой тишины, которая уму непостижна».15 Для молодого человека, вместе с С.Н. Дурылиным болезненно размышлявшего о том, можно ли сочетать веру с любовью к прекрасному, к «Диккенсу и Рафаэлю», такое видение земной красоты было важным свидетельством о природе церкви: «там, где монахи — истинные ученики Христовы, там около них расцветают самые драгоценные цветы земли».16

Еще одно свидетельство о вере, особенно значимое для людей Серебряного века с его отношением к творчеству: в христианстве для Фуделя в полной мере раскрывается творческое призвание человека. Жизнь «настоящего монастыря» он противопоставляет стремлению укрыться от мира в собственных мечтах:

«Такое чувство, точно попал маменькин сынок на передовую. Какая там “тихая пристань”! Тут уж никакого “Дворянского гнезда” или “Былого и дум”. Вместо “гнезда” — море, в которое нужно броситься, вместо “дум” или “былого” — живое и трепетное делание настоящего. Здесь может быть только человек-творец, возжелавший внутри себя найти свою нетленную первооснову, здесь “невидимая брань” и воинское дело духовного подвига».17

«Найти свою нетленную первооснову» — вот назначение человека, достойное напряжения всех сил; и здесь чувствуется ответ Ницше, надеявшегося на «преодоление» человека и упрекавшего христиан XIX века в безрадостности и мягкотелости: есть в подлинной вере нечто «безжалостное ко всем нашим мирским полусловам, получувствам, полумолитвам с оборачиванием все время на себя. Тут что-нибудь одно: или уходи, потому что стоять надо долго и трудно, или же бросай свои лень и трусость, сомнение и грех и в священном безумии иди за этими голосами, стройно, и сладостно, и страшно поющими все про одно: “Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим и всею крепостью твоею!”, “И Ему Одному служи!”»18

Так ощущение «рубежа веков», которое С.И. Фудель разделял со столь многими своими современниками получило конкретное наполнение в церковной жизни. «Начинается весна, — говорили мы себе. — Церковь и есть эта вечная Весна. Теперь на всю жизнь все ясно».19 Сущность такого ощущения — не только предчувствие исторических потрясений («наша эпоха с чем-то прощалась, к чему-то грозному и светлому готовилась»20), но и ожидание полноты, «свершения истории», достижения ее цели: «Сон живой и мгновенный, / Что нечаянно Радость придет / И пребудет она совершенной».21

Уверенность, что «ночь истории подошла к концу» сопровождала Фуделя на протяжении всей его жизни. «Может быть, вся задача нашего уходящего поколения», — пишет он в одной из самых поздних своих работ, — «в том и есть, чтобы передать молодым христианам это чувство рассвета, чувство приближения сроков».22 «Чувство рассвета» на фоне исторического мрака, революции и гражданской войны, гонений на церковь, двух мировых войн... Такое сочетание света и тьмы не случайно: Церковь была основана «ночью», «на пороге страданий», и «долгая светозарная ночь — ее благодатный исторический путь»23.Так для С.И. Фуделя духовные поиски рубежа веков нашли свою цель в Церкви, сущность которой — в реальности богообщения и подлинном единстве с людьми, «вечно живом и никогда не прекращающемся первохристианстве».24

Н.Н. Ге. Тайная вечеря. 1863

Примечания:

  1. Фудель С.И. Начало познания Церкви // Собр. соч. В 3 тт. Т. 3. С. 290.
  2. «Поэт и наша эпоха». 1906 г. Использован пер. А. Гугнина. Ср. Гофмансталь, Г. фон. Избранное. М., 1995. С. 586.
  3. Там же.
  4. Фудель С.И. Воспоминания. М., 2012. С. 60.
  5. Фудель С.И. Воспоминания. С. 99–100.
  6. Фудель С.И. Воспоминания. C. 63.
  7. Там же. С. 63–64.
  8. Там же. С. 67.
  9. Там же. С. 65.
  10. Там же. С. 61.
  11. Флоренский П. свящ. Столп и утверждение Истины. М., 2012. С. 11.
  12. Прославлен Православной церковью в лике преподобных на Архиерейском соборе в августе 2000 г.
  13. Воспоминания. С. 14—15.
  14. Там же.
  15. Воспоминания. С. 11.
  16. Там же.
  17. Воспоминания. С. 18.
  18. Там же.
  19. Там же.
  20. Там же.
  21. А. Блок. Ночная Фиалка. 1906 г.
  22. У стен Церкви. С. 169.
  23. Там же.
  24. Воспоминания. С. 10.